Последняя попытка дьявола уничтожить нас.

Нас собрали конвоиры в торфяных лугах, где мы стояли некоторое время (впервые за время нашего путешествия). Это было на берегу реки Десны, перед городом Пагар. Конвоиры нам объявили: «Мы вас больше гнать не будем. Немецкая армия отступает. Предупреждаем, что через два часа мост через Десну будет взорван. Если хотите, то переправьтесь на сторону Пагара и идите самостоятельно за немецкими частями. А если нет, то останетесь на месте, но предупреждаем, что рано утром завтра вы все погибнете, так как по этому месту будут бить дальнобойные орудия, и будут бомбить самолеты». Он сказал и быстро уехал. Нам стало понятно, почему мы стояли. Немецкая армия спешила, переправлялась через мост день и ночь, сбрасывая весь груз с машин.

Люди кричали от отчаяния. Одни оставались на месте, другие уходили в лес, который был близко и тянулся на очень большое расстояние. Наши соседи решили переехать через мост и последовать совету конвоира.

Мы переехали на другую сторону Десны. Через полчаса мост был взорван. Мы поехали через город Пагар. Немцев там уже не было, но они подожгли весь город, а за городом скирды хлеба и стога сена. Все горело. Мы двигались среди адского пламени. Дома рушились от снарядов, которые летели издалека, сея смерть. Повсюду слышался крик. Смятение усиливалось.

Люди бежали изо всех сил от ужаса среди огня и рвущихся снарядов, спеша перебежать город и спастись. Наша Розочка дрожала всем телом. У тачанки сломалось колесо. Дальше ехать было нельзя, а мама идти не могла. Я кричала: «Помогите! Помогите!» Но кто поможет? Все убегали от смерти, кто куда. Мы оставались одни среди этого адского пламени. Мамочка просила меня со слезами, чтобы я ее бросила и спасалась одна. Но разве я могла так поступить? Я закричала, не видя людей: «Господи! Спаси нас!» Все люди уже скрылись из виду, а я продолжала кричать.

До сих пор не понимаю, откуда взялся мужчина. Он подошел, чем-то увязал колесо, хотя у него в руках ничего не было. Но я теперь не знала, куда нам дальше ехать. Мы остались одни. Где те люди, с которыми мы ехали? А город весь в огне и в дыму. Тот человек показал мне, куда надо ехать, и его не стало. Я догнала своих попутчиков. Они стояли на берегу реки и решали, что делать и куда деваться. Поняли ошибку: надо было не переезжать мост, а свернуть в лес. Теперь надо бы отыскать самое мелкое место, переправиться на ту сторону и скрыться в лесу. Нашли брод, переехали на другой берег и скрылись в лесу.

Лес оказался переполненным беженцами.

Друг друга строго предупреждали, чтобы не жечь огонь, не выходить из леса, чтобы немцы не заметили нас и не убили. Теперь мы оказались между русскими и немцами — передовая линия фронта.

Рано утром должен быть огонь по лесу и по городу. Все ждали смерти и молчали, так как кричать и даже громко разговаривать не разрешалось. Мамочка все молилась и молилась.

И вот каким-то чудом к нам пробрался разведчик. Он сказал: «Друзья! Огромная опасность! Наша разведка дала неправильные сведения, что лес занят немцами, а на самом деле здесь русские беженцы. Рано утром по лесу будет усиленный обстрел из дальнобойных орудий. Что-либо изменить уже нельзя. Все дороги в лесу заминированы. Я покажу вам единственный путь из леса, который не заминирован. Вы должны уходить незамедлительно, не сворачивая ни вправо, ни влево, так как везде мины.

Срочно сообщите всем вокруг вас, кому сможете, чтобы отправлялись. Кто до рассвета выберется на опушку леса, тот останется жив, а кто не успеет, тот погибнет». Разведчик быстро удалился. Но кто пойдёт сообщать другим? Все, кто услышал страшную новость, сразу бросились на указанную дорогу. Дорога была торфяная, очень трудная, топкая, болотистая. Наша тачанка вязла, коровка проваливалась, но тянула изо всех своих сил, как покорная слуга, будто чувствуя надвигающуюся гибель своих хозяев. Она уже двое суток ничего не ела и не пила, но тянула, нагнув голову до земли. На рассвете мы достигли опушки леса и увидели первую русскую армию. А весь лес уже содрогался от обстрела. Там под градом снарядов погибали люди. из этого несметного множества народа нас вышло совсем немного. Вышли только те, кто услышал весть о спасении.

Здесь мне хочется остановиться и сказать о том, что у нашего Господа все запланировано, все предусмотрено для нашего спасения. Нигде Он не опоздал, не ошибся. Ни одна молитва Его детей не пропадает даром. По маминой молитве Господь послал разведчика, чтобы была спасена жизнь таких немощных, как мы. Эти Господни чудеса, Его милости и дела железным огненным резцом вырезаны в моем сердце. Я видела спасение Божие своими глазами, видела Его Всемогущество. Знаю точно, что Он видит всех, живущих на земле, слышит самую немощную молитву, спасает всех, взывающих к Нему, всех, доверяющих Ему. Точно так будет и с этим миром: спасётся тот, кто услышит о неминуемом бедствии, кому будет показана дорога спасения, единственная, проложенная Христом, и кто пойдёт по ней. Эта дорога указана в Его слове.

Спасутся те, кто, услышав об этом пути, поверит и немедленно поспешит из леса греха и тьмы, где кругом мины и грех. Смерть притаилась и ждет каждого неразумного, колеблющегося, неверующего человека. Гибель может наступить в любое время. Правда, дорога трудная, болотистая, кругом мины греха. Чуть свернул с правильного пути направо или налево и… взорвался, и… попал в ловушку дьявола. А те, которые послушались сразу, претерпели путь, радуются на рассвете после тяжелого пути: они спасены, путь оказался правильным. Как мы были благодарны тому разведчику, чья жизнь была в опасности, но он, рискуя собой, указал нам путь спасения! Спаслись очень немногие, которые услышали и сразу бросились сами спасаться, не заботясь о других.

Наш Спаситель заботился не о малом количестве людей, не спасал Свою жизнь, но отдал ее для нас, для спасения людей. И не просто отдал жизнь, и все. Он простил преступления наши, оставил на земле для нас Свое Слово, в Котором заложена сила Его, Дух Его, которого Он послал на землю для нас вместо Себя.

Теперь Он Всесильная сила Божья, Всевидящая и Всеслышащая, спасающая весь мир, поверивший Ему и тем, кто вручил свою жизнь в Его Могучие руки, из которых никто не похитит ни в этом веке, ни в будущем.

Итак, мы спасены, но мы еще не дома. Надо возвратиться назад по тому пути, по которому нас гнали. Армия не могла оказать нам ни малейшей помощи. По возвращении назад она сама была в трудных обстоятельствах. Спасаться и добираться до своего дома должен был каждый, кто как мог.

Все люди были как бы в угаре радости, что остались живы, что плен миновал. Все ликовали до безумия: кидались на солдат, обнимали их, целовали стремена лошадок. Командование приказало нам немедленно отъехать от леса и быстро двигаться дальше, так как кругом опасность: могут налететь немецкие самолеты и побить нас и армию.

Так бывает и с нами, когда мы услышим о Христе, послушаемся, отдадим Ему сердце и на этом успокоимся, продолжая беспечную жизнь, не подозревая, что враг следит за нами и готов похитить нас в любую минуту, если мы свернем с Божьего пути и попадём на вражьи мины.

Вот об этом и позаботился Христос. Он не только Себя отдал за грехи наши, не только Духа Своего Святого послал на землю, но Он еще послал во все края на землю Своих разведчиков, чтобы они давали точные сведения людям о положении, в котором мы находимся. Он дал им силы выводить любящих Господа и указывать путь тем, которые еще во тьме. Эти разведчики Божьи не щадят себя, не считаются с опасностями, не убегают, как тот разведчик: сказал очень немногим и сам скорее скрылся, боясь за свою жизнь, хотя знал, что от того, что он не сказал, погибнут миллионы человек, как и случилось. ПОМНИТЕ: услышите весть Господа о спасении и бегите, не оглядываясь, от греха, в котором ты жил или жила. Но помни, что бежать надо прямо, не сворачивая ни вправо, ни влево, иначе — везде мины дьявола.

Мы отъехали подальше и стали думать, что теперь делать, как добираться домой. Теперь никто не гонит: хочешь — иди, не хочешь — сиди.

Моя мамочка сильно плакала, что мы одни попали к своим, к русским. А где же остальные детки? Что с ними? Живы ли они вообще?

Наша корова переутомилась в лесу и сильно заболела. Она лежала навытяжку, и из нее текла кровь. Кроме того, выяснилось, что ее парализовало: голова была низко опущена и не поднималась. Видите чудеса Божии? Ведь она могла лечь среди пути и все. Но она дотянула нас до места спасения, не дала нам умереть. Разве это делала она? Ее нес на руках Тот, от Которого мы ее получили. Он знал, что миссия Его жертвы еще не закончена.

Люди начали возвращаться, кто как может. Для нас с мамой наступила новая, непреодолимая трудность. Мы не могли оставить корову одну, эту страдалицу, которая спасала нам жизнь до сего часа.

Мы плакали и молились. Что делать? Кроме того, маме пришлось бы идти пешком, а она не могла. Неизвестно, как мы будем добираться. И тут поспешил на помощь Тот, Которого Око следило за нами на протяжении всего пути. Все разошлись. С нами остались муж и жена, которых мы знали. Это были беженцы, которых тоже пригнали в село Знаменское, и они жили там. Нам неизвестно, каким образом они спаслись, что их не взяли немцы на работу, а они были еще молодыми. Таких сразу забирали. Они никуда не торопились уходить. Деток у них не было. Они хорошо знали нас. Они видели, что мы страдаем по корове и что у нас впереди непреодолимые трудности. Тогда мужчина сказал маме: «Знаете, тетя, я не спешу добраться до дома. Моя воля теперь в дороге. Когда я вернусь домой, меня сразу заберут, да еще будут судить, как предателя Родины, потому что я не на фронте, хотя в этом я не виноват. Но никто не будет разбираться: не на фронте значит предатель Родины. Поэтому я вам предлагаю: оставить на меня корову и тачанку. Мы еще поживем здесь, покормим корову. Если поправится, то мы понемногу будем двигаться. А если она умрет, то оставим. Но я вам обещаю: живую корову не бросим. А вы, может быть, как-нибудь доберетесь до дома. И если доберетесь до дома, то пусть Вера придет в село Знаменское. Мы сначала приедем туда. Домой пока добираться не будем. Если корова останется жива, то я вам ее отдам».

Мы со слезами простились с нашей коровой, как с дорогим членом семьи. Помолившись, стали искать попутную машину, которая бы нас довезла до Орла. Но машины даже не останавливались, а водители даже не хотели разговаривать. Некоторые требовали деньги или водку.

А у нас ничего не было, кроме наших немощных душ. А теперь представьте картину: мама три с лишним месяца лежала на тачанке и вообще не могла ходить. Она даже не сидела, а лежала. Но с нею произошло то, что сказал Христос расслабленному: «Встань, возьми постель твою и иди…» Нам показали дорогу, на которую мы должны идти, чтобы нас подобрала какая-нибудь попутная машина, ехавшая в Орел. Мы пришли на указанное место. Там никого не было. Кроме станции, дома все до единого сгорели от пожара, бомб и обстрелов.

Машин проезжало много, но ни одна не остановилась, чтобы нас подобрать. Кругом был лес, которому не было конца. Сидим трое суток, не имея ни крошки хлеба, только непроглядная тьма от леса. Особенно страшно ночью: холодно, уже октябрь месяц.

Однажды ночью мне в голову пришла мысль: натаскать на дорогу, что смогу, и таким образом задержать машины, которые вынуждены будут остановиться, чтобы убрать баррикады. Мама была против этого: «Застрелят тебя, как вредителя». Но я сказала: «Пусть стреляют. Немцы не застрелили, так пусть свои стреляют, чем умирать здесь от голода, или звери растерзают».

Везде темно, электрического света нет. Я натаскала всякого хлама, а сама спряталась в кустах. В самом деле, машины вынуждены были остановиться, чтобы убрать препятствия, и один из таких водителей взялся довезти нас до Орла. Довез до Орла и высадил у разбитого здания тюрьмы, сказав, что здесь мы легко найдём попутную машину на Болхов. Сидим, ждем, но ни одна машина не проходит мимо. Водитель не знал, что мост через реку на Болховское шоссе взорван немцами. Надо было объезжать очень далеко вокруг Орла. Мы тоже этого не знали и продолжали ждать и молиться. Недалеко стоял патруль. Он увидел, что мы давно здесь сидим, подошел и спросил почему. Когда мы ему рассказали, он ужаснулся, сказав, что вы никогда не выберетесь отсюда: мост взорван, дороги повреждены немцами, объезд очень далеко. Он принес нам супа в котелке и хлеба и накормил нас после долгого голода. Затем он пошел к реке, где работали по восстановлению взорванного моста арестованные до расследования. Он попросил одного человека перевезти нас на лошади через мелкое место речки и доставить на Болховское шоссе.

Человек тот всё исполнил, как ему было сказано. И вот, мы стоим на Болховском шоссе, по которому едут тысячи машин, но ни одна не останавливается, и никто не обращает внимания на наши поднятые руки. Мы не понимали, в чём дело. Может, там запрещались остановки машинам? Еще сидим два дня. Только до Болхова ехать 80 км, а за Болховом км 40, где и до войны не было никакого транспорта. Там ездили на лошадях и ходили пешком.

Через двое суток мы увидели трактор, который вез плуги в Болхов. Тракторист остановился, чтобы исправить какую-то поломку. Мы с мамой подошли к нему и очень просили взять нас с собой.

Он сказал, что это трудное дело, но ему очень хотелось нам помочь. Маму он посадил рядом с собою на трактор, а меня с вещами, чтобы я не упала, привязал к плугу. Итак, поехали. Представьте себе грохот трактора, а мама сидит рядом. Это та же мама, которая когда-то не могла слышать тиканье часов. А теперь ее Господь так облек силой, что она слышит и рёв снарядов, и грохот трактора, и у нее нет приступа. На тракторе ехали три дня. Там, где тракторист останавливался на ночь, останавливались и мы с ним. Что добрые люди давали ему кушать, то давали и нам. Наконец, добрались в Болхов. А что дальше? До дома еще 25 км. Но остался ли там хоть камень на камне? Есть ли там хоть одна живая душа? Неизвестно. Маму пришлось оставить у добрых людей на окраине города, куда привез нас тракторист. Был полдень я решила немедленно идти в родную деревню, к дому сестры. Может, она жива? Надо было шагать пешком все 25 км. Город был полностью разбит, все дома разрушены. Уцелевшие люди рыли землянки для жилья.

Я не шла, а почти бежала с каким-то особенным чувством, бежала к неизвестности. Что там меня ждет впереди? А к вечеру мне надо вернуться назад к маме, ведь она осталась без крошки хлеба.

Стояла глубокая осень, октябрь на исходе, а я, как и раньше, босая, раскрытая и раздетая, потому что никакой одежды не осталось. В наших пожитках сохранилось кое-какое зимнее рванье, да примитивная зимняя обувь.

Тракторист посмотрел на наши «вещи», когда нас вез, и сказал: «Зачем же вы это везете с собой? Это все надо выбросить!» Но у нас лучшего не было, мы и тому были рады. Я прибежала, когда солнышко еще не спустилось на поселок. Оказалось, что моя сестра жива, ребенок ее здоров, и дом их цел. Наш домик тоже уцелел, крыша и стены остались на месте.

Передохнув минут 20, мы с сестрой помчались обратно к маме. Добрались поздно ночью, когда город погрузился в непроглядную тьму. Я буквально валилась с ног от усталости. Мы принесли мамочке кое-что для подкрепления. Но Господь раньше нас позаботился о ней: добрые люди накормили маму. Рано утром я решила идти в село, в котором мы находились во время эвакуации, надеясь найти мужчину с нашей коровой.

Надо было идти 25 км только в один конец. Сколько в груди теплилось светлых надежд, что наша корова жива как дар от Самого Господа! А надежда не постыжает. Я, кажется, неслась на крыльях ветра! Когда пришла, оказалось, что тот человек уже прибыл и привел нашу корову. Она поправилась. Он отдал ее мне. О! Вечная милость Твоя, Боже! Велики чудеса Твои! Я не в силах понять их моим маленьким человеческим умом. Ведь этот человек не христианин, а коров ни у кого не было. Он свободно мог скрыть от меня корову или вообще её не вернуть. Но за всем этим стоял Тот, Кто нам ее дал. Это ведь жертва Господня!

И вот, счастливая, ликующая, я иду с коровой, без конца целуя ее. Я не смотрела на мои ноги, исцарапанные и окровавленные, опухшие от изнурительного дальнего пути по грязным ухабистым дорогам. Мне тогда исполнилось всего 13 лет. Пришла к мамочке с великой радостью! Прославили Господа, подоили коровку, попили молочка и сразу двинулись в путь, теперь к родному дому. Мамочку опять везла коровка, а мы с сестрой шли пешком. Мои ноги должны были преодолеть за день более 70 км. Рассуждая по-человечески, это уму не постижимо. Но Господь донес нас всех живыми и невредимыми.

В доме нашем не было окон (стекол), пола, двора для скота. Короче: зимовать мы в нем не могли, а уже стало совсем холодно. Но с коровой нас с радостью приняла жена папиного брата, так как коров ни у кого не было. Во всем поселке осталось 4 дома, включая наш.

Этой осенью я не могла пойти в школу, хотя очень желала. Была раздета, да и надо было каким-то образом заготовить корове на зиму сколько-нибудь корму. Надо было что-то и для себя заготовить. Дом нуждался в ремонте. Это звучит почти сказочно! Что может сделать тринадцатилетний ребенок? Человеку это невозможно, но не Богу: Богу все возможно. Мне эти слова очень, очень понятны. меня Господь носил на Своих Могучих руках, делал великое и недоступное. Вот поэтому Господь и побудил меня написать об этом, чтобы Его могущество? Его дела стали известны через это свидетельство, через живого свидетеля, что Слово Господа, записанное в Библии, не расходится с Его делами на практике в жизни человека и в наши дни, потому что Христос вчера, сегодня и вовеки тот же.

Желающих иметь это свидетельство оказалось много, в том числе мои дети и внуки. Пришлось учиться печатать своими руками. Незнакомое дело шло медленно, страница за час. Но слава Господу, что Он позволил это сделать. Я молилась Господу и просила помочь мне в этом труде, если он Ему угоден, и один брат дал мне на время печатную машинку. Слава Господу! Печатать чуть-чуть училась еще 45 лет назад, когда занимала пост начальника отдела в горкоме, и в моем кабинете на машинке работала машинистка. После работы я иногда пробовала печатать. И вот, 45 лет спустя, пришлось учиться по — серьезному, для пользы дела. Да простят мне читатели неквалифицированное печатание и опечатки!

Но вернусь к моему повествованию. Стояла глубокая осень. Урожай уже был убран, и картошка выкопана. Наш огород никто не пахал уже три года, и он зарос высоким бурьяном. Колхозная земля большей частью тоже заросла, так как некому и не на чем было её обрабатывать.

Колхозные хранилища и склады уничтожили немцы. Наш подвал, который сделал когда-то папа, остался цел. Рядом с нашим домом была посажена колхозная картошка, чтобы наш подвал использовать как колхозное имущество с учетом того, что мы не вернулись. Мы приехали, а наш подвал полон картошки. Председатель колхоза дал нам ключи и разрешил пользоваться картошкой по потребности. Слава Господу! Он приготовил нам полный подвал картошки: ешь, сколько хочешь. Видите дела Божьи, Его планы?

Если бы мы вернулись раньше, то, наверное, в наш подвал не засыпали бы картошку. А когда засыпали, то и мы приехали на готовое. Господь удивительно расположил к нам сердца начальства. Нас Господь нес на крыльях Своих, а здесь нам приготовили полный подвал картошки.

Мои руки были приучены, чтобы собирать траву для коровы. Раньше мы все, дети, делали это вместе. Теперь я это делала вместе с Иисусом Христом, моим неразлучным, любящим Другом и Отцом.

Люди, которых немцы не угнали, обрабатывали часть земли. Немцы ушли. Получилось так, что, когда посеяли хлеб, то это поле оказалось именно рядом с нашим домом. Может, планировали использовать наш дом, как склад, если мы не вернемся. Хлеб убирали вручную, машин не было. хлеб скосили, связали в снопы, затем сложили в скирды, чтобы потом постепенно обмолачивать. Так как это было рядом с нашим домом, то председатель колхоза предложил нам караулить этот хлеб, за что нам потом платили, как и всем, по записанным трудовым дням. Кроме того, когда хлеб обмолотили, а солома осталась на поле для колхоза, то председатель разрешил нам брать солому для коровы. Слава, аллилуйя Господу! Немного сена для коровы я насобирала сама, немного дали из колхоза. Так мы ее и прокормили. Также дали немного хлеба и картошки. Молочко было своё. Так мы и прожили. Когда рабочие обмолачивали хлеб, а это, в основном, были женщины, то они почти всегда давали нам с мамой немного зерна. Так сложился наш запас на зиму. Зерно я молола вручную. Когда Господь дал нам на зиму корм и продукты, я стала думать об одежде и обуви. Я еще подрабатывала почтальоном: разносила почту на расстояние 8 км.

Заработанные трудодни за охрану скирд и за разноску почты помогли нам получить, наряду с хлебом, сеном, соломой, также и волокно, из которого я научилась вить веревки и плести обувь на ноги (чуни).

Теперь надо было собрать денег, чтобы купить хотя бы какое-либо платье. В магазинах ничего не было. Ходили спекулянты, которые наживались на народном бедствии. Они «сдирали» нищую шкуру с погибавшего в нужде люда. Цены на все были очень высокие.

Господь сделал меня очень наблюдательной. У стариков я научилась плести из веревок «чуни» (обувь) и таким образом обулась. Теперь я научилась из тонкого, гибкого лозняка плести малые и большие корзины. Смастерила себе примитивные санки. Бывало, наплету корзин, соберу молока, напеку из картофеля с молоком оладий и иду на рынок с этими санками, таща их по заснеженным дорогам 8 километров. Продам и обратно назад. И таким образом за зиму насобирала 800 рублей. Что же мы купили на эти деньги?

Военную плащ-накидку от дождя. Одна бедная женщина сшила мне жакетик и очень узкую юбочку, так как больше не получалось. А мама сказала: «Слава Господу! Теперь, если я умру, то буду знать, что ты обута и одета». А этот «костюм» был только на подкладке, в нем было холодно. Для зимы сверху надо было еще что-то теплое.

Другой одежды у меня не было, и я стирала его прямо на себе, не снимая, так как он не промокал. Насчет одежды для зимы Господь тоже позаботился. Мне бы никогда нигде не достать зимнюю одежду. На нашем чердаке нашёлся старый папин овчинный пиджак, где он, очевидно, пролежал не один год. Он был весь в дырах, со слишком длинными рукавами и доставал мне почти до пят. Но я так обрадовалась, как будто нашла великое сокровище. Починили, как могли, подвернули рукава, и мне стало тепло. Теперь я могла поехать и на рынок, и за почтой, и везде.

Правда, все смотрели на меня, как на чучело: пиджак с плеча крупного мужчины, к тому же весь в заплатах, оказался на худеньких плечиках тринадцатилетнего ребенка. Но я так намерзлась раздетая, что уже совсем не обращала внимания на посторонние взгляды. Теперь мне было очень тепло. Уверена, что никто так не радовался и не радуется многоценной одежде, как радовалась я тогда своим обноскам. Особенно радовало меня то, что осенью я смогу пойти в школу, что на осень и на зиму я одета. Истосковавшись по школе, я со слезами смотрела, как дети возвращаются после учёбы.

Кроме того, я под руководством моего Господа и Его Силой стала ремонтировать наш домик. Маме опять стало хуже, потому что она очень страдала за остальных своих деток, не зная, живы они или нет. Из тростника я связала двери. Из лозняка, росшего по берегу реки, который рубила и таскала на спине, потом плела плетень. Мамочка мне подсказывала, как и что делать. Для коровы сделала двор, конечно, очень примитивный, а потом утепляла его соломенными щитами.

Один старичок застеклил нам окна, так что весной мы перебрались в свою родную хатку, которую сохранил нам Господь. Первое, что я должна была делать летом, — подоить корову и отнести молоко тем нуждающимся, кому скажет мама.

Мама всегда говорила: «Эта коровка –подарок нам от Господа, и от нее должны питаться все нуждающиеся». Меня удивляло то, что эти люди не были такими бедными, как мы, но у них не было коров. Хотя я не понимала маму, но она всегда говорила: «Нам Господь оставил корову. Он нам подарил ее, несколько раз нам ее возвращал. Пусть от нее питаются все, а нас кормит Сам Господь. Ты видишь, дитя мое, из какого ужаса спас нас Господь? Он жертву Свою сохранил для нас, потому что из Его руки не похитит никто. Не надо жалеть! Надо людям давать, но от чистого сердца, иначе Господь не примет жертвы от жадного и стесненного сердца: «Доброхотно дающего любит Бог».

А вечером неслась горячая мамина молитва за остальных деток: двух сестер и брата, от которых мы не имели никакого известия. Но зато о них знал Господь, и Его око наблюдало за ними.

А с ними происходило следующее. Две сестры во время сильного обстрела, когда немцы прятались, перебежали линию фронта в Польше и оказались у русских. Старшую сестру тяжело ранило, и она лежала в госпитале в городе Люблин весь год. А другую сестру отправили на курсы медсестер, и она с хирургом все время была в самом огне, спасая раненых. Господь ее сохранил, хотя смерть постоянно смотрела ей в глаза. Огненная молитва матери ограждала ее от всех этих ужасов, как и нас самих.

Брат тоже перебежал линию фронта к русским и после госпроверки был направлен в спецчасть. Война окончилась, а мы все не имели весточки ни от кого, считали всех погибшими. Но наш Господь все знает и все видит. Он сказал: «Просите, и дано будет вам».

Мамины молитвы о детях своих, о помощи мне, как птицы, постоянно неслись к престолу Благодати Господа. И Господь делал чудеса Свои. Я описываю здесь только тысячную долю о милостях и чудесах Божьих, иначе надо было бы написать целые тома.

Много раз, оглядываясь на те дела, которые делал Господь через меня в детстве, я задавала себе вопрос: «Смогла бы я теперь, будучи взрослой и сильной, это все сделать?» И отвечала: «НЕТ».

Рассуждая по-человечески, всё это кажется чудесной сказкой, но это реальное Божье чудо, которое прошло перед моими глазами на моем жизненном пути. И что самое интересное, так это то, что я всегда радовалась всему. Радовалась, несмотря на сильную усталость. Радовалась, что принесла много травы, радовалась, что принесла дров. О всех моих делах я с радостью рассказывала маме.

Мое сердце было постоянно переполнено любовью к маме. Высшей наградой для меня было то, что дорогие, ласковые мамины глаза смотрели на меня, мамины уста молились за меня. Мне иного счастья и не надо было. Я никогда не плакала, ни при каких обстоятельствах, ни от какой усталости.

Зимними вечерами мы с мамой задушевно беседовали на теплой русской печке, которую Господь помогал мне натопить, прежде натаскав на спине дров. Я однажды просила мамочку: «Мамочка, дорогая, прошу тебя: сделай для меня что-нибудь плохое, чтобы я хоть немножко могла разлюбить тебя. Иначе, если ты умрешь, я не выдержу этого и тоже умру». Мамочка в ответ тихо плакала и говорила: «Деточка моя, не оставит тебя милость нашего Господа, как не оставил Он нас до сего часа. Да будет Он тебе вечным щитом!»

Наступила осень. Я пошла в школу. Четыре года не училась, потому что кругом была смерть и ад войны. Физически жизнь моя стала еще труднее. Мне надо было вставать рано утром, накормить и подоить корову, истопить печку, сварить что-нибудь поесть и идти в школу за шесть км. Оттуда разносила почту по двум селам. Это еще 2 км от нас. Возвращалась домой уже затемно.

Заметив свет в окне, я радовалась, что мама ходит, и сама смогла зажечь керосиновую лампу. Если света не видно, знаю, что маме плохо, и с надеждой, что она вообще жива, робко переступаю порог дома. Приду, уберу корову, истоплю печку, выучу уроки и далеко за полночь ложусь спать. А в школе училась хорошо, и это мне еще больше придавало силы. Я была очень худенькой, хотя вволю ела творог и молоко.

Люди говорили маме: «Наверное, у Веры туберкулез»'. Но, несмотря на свою худобу, я поднимала большие тяжести, носила и возила. И когда, наконец, возвратились мои сестры и брат, то сестры не могли поднять столько, сколько поднимала я, хотя они были телом полнее.

Теперь мне жить стало намного легче. Раненая сестра вернулась в тяжелом состоянии. Не было надежды, что она вообще будет ходить. У неё была тяжело ранена нога, оперирована вся спина и грудная клетка. Но Величие Божье и Его Всемогущество не измеримы. Он даёт здоровье и силы. Со временем сестра стала ходить, работать на лёгких работах. Когда я окончила семь классов, мои сестры согласились отпустить меня учиться. Желание у меня было огромное, хотя возможности не было нисколько.

Я очень любила книги и много читала. Вспоминая свое детство, нашу трудную жизнь и то, как нас часто обижали, я под впечатлением клятвы декабристов остаться верными на своем пути дала сама себе клятву: при любых трудностях, при любых лишениях добиться высшего образования и посвятить всю свою жизнь защите всех бедных и угнетенных, таких, какими были мы.

В 1947 году я поступила в Болховское педагогическое училище, где проучилась 4 года и перенесла неописуемые трудности и лишения.

Военное время закончилось, но нигде ничего не было: ни товаров, ни продуктов, — карточная система. Население душили налогами.

Моя студенческая стипендия давала мне возможность платить налог, которым была обложена наша корова. Её к тому времени снова парализовало: ее голову притянуло к ногам. Она могла пастись, только идя вверх, а когда шла вниз, то падала. В таком состоянии она давала нам молоко, кормила нас, да ещё и родила теленка, которого мы потом сдали в колхоз в обмен на хлеб, а на следующее лето себе на смену родила тёлочку.

Так эта благословенная корова во имя Бога спасала нас всех с детства, провела через все ужасы военного времени, спасла нас от голода и после войны.

Слава! Слава! АЛЛИЛУИЯ ВЕЛИКОМУ БОГУ за ЕГО чудесные дела! Как мне трудно вспоминать те студенческие годы! О, если б можно было забыть их навсегда! Но они живы. Они тоже стоят на моем пути, но не как огненные маяки моего детства, а как лес, на полянах которого росли, на первый взгляд, будто хорошие цветы, но они были наполнены ядом, смертью.

Оторвавшись от дома, от мамы, от тяжёлых работ и забот, я оказалась среди этого безбожного мира и пошла в ногу с ним, делая все то, что делают там незнающие истинного пути Божия¹. Теперь у меня была совсем другая жизнь. Попав в общежитие, я перестала молиться. Нас на первом курсе было сорок человек, двадцать коек, по два человека на одну постель. Зима. Стены покрывались снегом. Одеяло прирастало к стене. Когда мне становилось очень трудно, даже в греховных делах, я всё же молилась Богу в душе и просила Его помощи. Проучившись три года, я во время летних каникул поехала на Кавказ, в город Нальчик. Там уже жила, работала, обратилась к Господу и вышла замуж моя средняя сестра. Я провела там все каникулы и впервые в жизни пошла с ней на Евангельское собрание. Под воздействием проповеди и пения сердце во мне затрепетало. Мне хотелось молиться, хотелось просить Бога о прощении грехов, но я не знала порядков в собрании. Сестра мне ничего не объяснила, а проповедующие не пригласили к покаянию. Я плакала навзрыд. Во мне боролись два духа. Один говорил, чтобы я вышла и помолилась, а другой посылал двоящиеся мысли: «Ведь я не знаю этих порядков и насмешу всех. Ведь никто не пригласил меня помолиться, а молились, очевидно, свои, кому разрешено молиться в церкви». Собрание кончилось. Не переставая плакать, я вышла из церкви. Сестра меня спросила: «Ты почему плачешь?» Я сказала: «Я очень хотела помолиться». «А почему же ты не помолилась?» — «Да я ведь не знала ваших порядков, а ты мне ничего не сказала. Проповедники тоже не сказали, что можно помолиться. А я боялась, что насмешу этим всех». «Ну, ничего», — сказала моя сестра, — «Ты еще долго будешь у меня и помолишься».

О, если бы знал тот проповедник, как он плохо тогда поступил, не пригласив к покаянию! Какую большую услугу он сделал дьяволу, который так цепко меня держал! Я оставалась у сестры два месяца, много раз была в собрании и с молодежью, но ничего подобного не повторилось. Я даже пробовала молиться, но это было не то. Когда я вернулась в техникум, меня хватило на две недели, а потом все пошло по-прежнему.

(Продолжение следует)

¹ От редактора. Здесь надо заметить, что автор повести не воспитывалась в церкви и не была в ней, не слышала пасторского наставления, как, живя в мире, сохранять себя от греха.